Воспоминания о последних днях жизни,смерти и погребении моего духовного отца и руководителя.  

Воспоминания о последних днях жизни,смерти и погребении моего духовного отца и руководителя.

Я получила письмо от Батюшки, написанное им в марте с. г., в котором он, между прочим, сообщал, что заболел, и доктор нашел туберкулез, далеко зашедший.

Когда я прочла эти строки, мне пришла мысль, что Батюшка уже не поправится, и в это же время начала думать о поездке к болящему, о чем и написала ему, прося сообщить о состоянии здоровья. Получив по телеграфу ответ, что здоровье его в прежнем состоянии, я решила ехать к Батюшке, чтобы застать его в живых.

2-го июня церк. ст. выехала, и после нелегкого путешествия прибыла к Батюшке в понедельник вечером 9-го июня. Батюшку я застала уже лежащим на жесткой постели. Он встретил меня с отеческой любовью и благодарил, что приехала.

Грустно было видеть невнимание к Батюшке служивших ему в болезни и не позаботившихся об улучшении его болезненного одра. Кровать заменяли доски, соломенный матрац был скомкан, вместо подушки лежала свернутая одежда. Когда доски были заменены кроватью, переменен матрац и сделана соломенная подушка, Батюшка выразил удовольствие, поблагодарил меня, сказав: "Вот теперь хорошо".

Грустно было видеть и то, что Батюшка лежал в ватошнике и валенках — это при 40°-ной температуре и в жаркие июньские дни. Ватошник был снят, и Батюшку покрыли одеялом. Валенки тоже сняты, в них оказалось необыкновенно много крупных вшей. Не буду распространяться о невнимательном отношении к Батюшке служивших ему, скажу лишь, что Батюшка все терпел и никому ни на что не выражал своего неудовольствия.

В среду 11-го июня днем было так плохо Батюшке, что думали — не доживет до утра, посему поспешили причастить. После причастия стало лучше.

Батюшку очень беспокоил пролежень, и очень страдал он от того, что легкие его сократились, и ему нечем было дышать. В трудные минуты он метался, не находил места,— то ляжет, то встанет: нечем, говорил он, дышать. Дайте воздуху, дайте хоть чуточку. Просил положить на пол. Когда ему становилось легче, он тихо молился: "Господи помоги. Господи помилуй".

При повышенной температуре иногда бредил, вспоминал своих духовных детей, приводил их к покаянию, читал каноны, крестил воздух и очень часто вспоминал оптинского старца о. Макария. "Смотрите,— говорил он,— вот пришел ко мне старец о. Макарий и сел, а вы не видите".

Аппетит у Батюшки отсутствовал. Выпивал 2–3 сырых яйца в день, 2 стакана чаю с вином и 2 чашки молока, иногда съедал 2–3 штуки покупного печенья.

В субботу 14 июня был приглашен доктор для успокоения больного. Доктор внимательно выслушал Батюшку и "во утешение" сказал: "Никакой скоротечной чахотки нет, слабость — явление временное, все пройдет".— А мне доктор прямо сказал: — У Батюшки цветущий туберкулез, т. е. в полном расцвете, в полном разгаре, и все уже кончено, живет он только потому, что у него сердце здоровое.



Слова доктора, сказанные Батюшке, по-видимому, успокоили и утешили его, так как после этого он начал даже думать и просить о подаче заявления о переводе его в более благоприятную в климатическом отношении местность.

Время шло, а Батюшка все слабел, но, несмотря на это, когда он чувствовал себя лучше, собственноручно писал, хотя и с трудом, краткие записки некоторым своим духовным детям, некоторым писал по несколько слов на их письмах, некоторым диктовал записки и собственноручно подписывал.

20-го июня попросил лист бумаги и хотел что-то написать, но слабость не позволила много писать, написал лишь две строчки: "Какая красота в духовных книгах".

20-го или 21-го у Батюшки прошла кровь через желудок, после чего он совершенно ослабел, но еще 21-го числа продиктовал несколько записок и ослабевшею рукою подписал.

25-го в 12 часов дня Батюшку причастил о. архимандрит, родной брат одной из духовных дочерей Батюшки и сейчас же прочитал отходную. Нужно сказать, что Батюшка причащался почти ежедневно: когда был в силах — сам причащался, а когда ослабел, причащал духовник или кто-нибудь из иеромонахов.

В 2 часа дня того же 25 числа Батюшка пил чай, и в 7 час. вечера тоже выпил немножко. В 9 час. вечера я сросила: "Не желаете ли, Батюшка, выпить чаю?" В ответ на это Батюшка отрицательно покачал головой и как бы стал засыпать: глаза были закрыты, дыхание тяжелое, слышен был стон.

После 9 час. вечера я прилегла отдохнуть, о. Петр сидел за столом и писал. Не помню, сколько я пролежала, но когда встала, то Батюшка спокойно лежал на левом боку, редко дышал и тихо стонал, голова была наклонена несколько к плечу. Я подошла к нему и говорю о. Петру:

— Что же вы не подойдете к Батюшке, ведь он умирает.

— А я и не подумал,— ответил о. Петр,— хотел кончить письмо и ложиться спать, полагая, что Батюшка уснул. Ведь он так стонет около часу.

Засим подошел к Батюшке и о. Петр, и мы вместе смотрели, как Батюшка испускал дух: тихо дыхнул он несколько раз, и душа разлучилась с телом. Было 10 ч. 40 мин. вечера. Батюшка, как лежал на левом боку с наклоненной к плечу головой, так и остался, не было ни малейших конвульсий. Глаза были закрыты, рот несколько приоткрыт. Лицо было спокойное, белое, приятное, улыбающееся.



О. Петр сейчас же обтер представившегося маслом, одел длинную рубашку, а затем мы вместе уже одели новый подрясник, подпоясали ремнем, затем полумантию, сверху епитрахиль, на руки поручи. Вместо камилавки — скуфью. Рот закрывала и волосы расчесывала я. Батюшка очень быстро застыл.

На второй день — 26 июня пришел названный о. архимандрит, протоиерей игумен и четыре иеромонаха, тихо положили Батюшку в гроб, прочитали канон на исход души, отслужили большую панихиду, а затем начали отпевать по чину монашескому. Приятно было смотреть, как священнослужители окружили гроб новопреставленного священноинока, тихо пели надгробные песни и усердно молились о упокоении его души. Все священнослужители были одеты в полумантии и епитрахили.

Достойно примечания то, что все эти лица находились на работе в 60-ти верстах от своих жилищ, и вдруг за неделю до смерти Батюшки были отпущены домой. Точно на отпевание отпущены. Точно Батюшка их ждал и не умирал.

Похороны были в пятницу 27-го июня. Гроб до деревни несли на руках, а через деревню провезли на санях по глубокому песку. О. Петр вел лошадь, а я поддерживала гроб. За деревней опять взяли гроб на руки и понесли лугом до кладбища. В 2 часа дня опустили в могилу, на могиле поставили большой крест. После похорон была устроена поминальная трапеза; одних священнослужителей сидело за столом 12 человек. Все остались довольны.

Должно сказать, что у о. Петра были такие планы: гроб с Батюшкой доставить на кладбище на лошади и похоронить, а затем уже дома заочно отпеть. Этому я энергично воспротивилась, и Господь все помог устроить так, как сказано выше. О. Петр был против поминальной трапезы. Но все обошлось по-хорошему, и мы с о. Петром расстались мирно.

Батюшка видел, что он уже не жилец, писал многим, что он уже не надеется на свидание в здешней жизни, но не заметно было, чтобы он выражал страх смертный. Часто говорил, что не чувствует приближения смерти, и все надеялся на выздоровление, и даже думал, как выше сказано, о подаче заявления с просьбой о переводе в другую местность.

Часто вспоминал мать Амвросию: "она бы мне все сказала". Батюшка даже молился, чтобы Господь открыл ему или кому-либо из его духовных детей, выздоровеет ли он или нет.

Месяца за полтора-два до смерти Батюшки одна духовная дочь его видела сон: "Пришел Батюшка о. Варсонофий в дом Марии Ивановны, и начал все выносить из комнаты Батюшки. Когда Батюшка о. Варсонофий взял кровать, видевшая сон сказала: "Батюшка, зачем же вы выносите кровать,— ведь Батюшке о. Никону негде будет спать". Батюшка о. Варсонофий ответил: "Он собирается ко мне, и ему кровать не нужна. Я ему там дам свою кровать". Не был ли этот сон как бы ответом на молитву?

Батюшке хотелось повидаться со своими близкими по духу, ему по-видимому, очень не хотелось умирать. Батюшка до самой смерти сохранил присущую ему веселость, улыбался, когда чувствовал себя хорошо, с любовью расспрашивал о своих духовных детях и знакомых, рассказывал о своих переживаниях и страданиях за последние четыре года. Нельзя было слушать без слез рассказа о сем. Страдания Батюшки были так велики, и терпение при них такое же. Его добродетель терпения вызывает глубокое уважение. Достойно подражания то, что при всех скорбных обстоятельствах Батюшка все терпел в молчании, никому ни на что не жаловался, за все благодарил Бога, предавая себя на волю Божию, и в этом находя успокоение и отраду для души.

На основании слышанного мною от Батюшки полагаю, что чахоткой он заболел если не в Калуге, так в лагере. Еще перед отправлением в Архангельск врач сказал ему, чтобы он обратил особенное внимание на свое здоровье, которое весьма пошатнулось. Даже советовал подать заявление по прибытии в Архангельск о назначении на комиссию. "Вас,— говорил врач,— могут послать не на север, а в другое место". Но Батюшка, посоветовавшись с о. Агапитом, не предпринял в этом направлении никаких мер, сказав: "Воля Божия да совершается".

В "скоротечную" чахотка могла перейти в деревне Воспола в конце 1930 г. или в начале текущего, когда Батюшка жил на квартире у некоей старухи Старковой, которая издевалась над Батюшкой, как "жестокий господин над своим невольником". Когда эта ужасная женщина наконец-то убедилась, что Батюшка болен (а до того все думала, что Батюшка притворяется) и не может работать, то начала выгонять его из дома, говоря: "Иди, куда хочешь, ты работать не можешь, и мне не нужен, ко мне на квартиру просятся здоровые люди, которые будут мне работать, а ты болен. Еще помрешь, что я тогда с тобой буду делать".

Положение Батюшки было безвыходное. В это время пришел к нему о. Парфений, которому Батюшка все рассказал. Было решено, по совету о. Парфения, переехать на жительство к о. Петру. Последний в Вербную субботу 22-го марта с. г. перевез к себе Батюшку уже совершенно больного.

Пробыла я в тамошних пределах 17 дней, встречалась со многими монахами и монахинями, все они отзывались о Батюшке, как о достойном пастыре, располагавшем к себе. Многие во время болезни приходили навещать его. Узнав о смерти, очень жалели и с любовью вспоминали о нем.

Часто приходил к Батюшке о. Парфений. Он был в добрых отношениях с Батюшкой, но не был с ним в молитвенном общении, посему отказался от служения панихиды, сказав: "Он не будет на меня обижаться. Я буду за него дома молиться". Тот же о. Парфений поднимал наглазник и, посмотрев в лицо покойного Батюшки, сказал: "Смотри, сейчас засмеется".

Не лишне здесь упомянуть о сне того же о. Парфения, который он видел за несколько дней до кончины Батюшки. О. Парфению виделось: куда-то направлялся Батюшка, и с ним о. Кирилл, оба с чемоданами. О. Парфений спросил: "А меня возьмете с собой?" Батюшка ответил: "Ты как хочешь, а Кирилла я не оставлю",— и оба пошли дальше.

Но пора мне и закончить свои воспоминания. Заканчиваю их словами некоего старца, которые изрекли уста его по получении известия о кончине Батюшки: "Итак, волею Божиею, не стало человека, еще молодого, примерного по религиозным, а отсюда и нравственным взглядам, достаточно даровитого, чтобы добро влиять на других и быть полезным делателем на ниве Христовой. Господь все устраяет на пользу людей для вечного блага. Так и о. Никону были попущены немалые испытания, чтобы в молодых годах земной жизни он созрел для доброй вечности. "Блажен путь, воньже идеши, душе, яко уготовася тебе место упокоения". Сии слова так приложимы к покойному. Он потрудился для чад своих, покрываем милосердием Отца Небеснаго, неизреченная милость Которого и нас да не минует".

Вечная тебе память, дорогой отец и благодетель души моей. Глубока рана, нанесенная моему сердцу кончиною твоею. Рана так глубока, что малейшее прикосновение к ней производит болезненное ощущение.

12/25 августа 1931 г.


2179297670562609.html
2179309951722529.html
    PR.RU™